Воспоминания об участии в медицинском обеспечении в начальном периоде войны при обороне Кронштадта и Ленинграда

Мой отец, Шубинский Николай Абрамович, участник обороны Ленинграда в 1941-1942 гг. , впоследствии – полковник медицинской службы, заслуженный врач Латвийской ССР, награжденный орденом Красной Звезды, медалью «За оборону Ленинграда» и многими другими государственными наградами, оставил воспоминания о событиях, в которых участвовал. Часть из них я предоставляю для публикации на сайте университета, посвященной родным и близким наших сотрудников.

…Война для меня началась в стенах Кронштадтского Военно-Морского медицинского училища, где я учился на втором, последнем курсе. Накануне была объявлена «боевая тревога» в связи с проводимыми учениями на флоте и в Кронштадтской крепости. Винтовки и противогазы были разобраны из пирамид и стояли возле коек. Спали, не снимая обмундирования. В атмосфере чувствовалось беспокойство. Воскресный день был солнечным, но воздух был довольно прохладным, вода в заливе была холодной. Мы, курсанты, выходили на Северный мол, смотрели на водную даль спокойного залива. Был выходной день и в учебные помещения, которые находились в здании Кронштадтского госпиталя, идти не надо было. В столовой за обедом мы услышали выступление Молотова, его слова: «…Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами…». Так война и началась для меня и моих товарищей.

В последующие дни вражеские самолеты уже летали над Кронштадтом, сбрасывали бомбы. Стреляли наши зенитки, крупнокалиберные корабельные пулеметы, а мы на Северном молу у 4-й северной казармы рыли «щели», создавали укрытия, ходили в гарнизонные караулы и нередко после бомбежек к училищу привозили убитых наших товарищей. Нам сообщили, что ускорят наше обучение, будем учиться по ускоренному курсу и только тому, что понадобится на войне.

Распоряжения командования часто менялись, одни приказы заменялись другими: то подготовка к эвакуации, затем – отмена. Но среди курсантов установилась прочная тенденция: желание скорее попасть на фронт в любом качестве – только бы на фронт, только бы против заклятого врага.

Вести с фронтов шли удручающие, сводки – страшные. Враг неумолимо наседал. Вот и бомбежка Кронштадта в августе 1941 года: две крупные бомбы угодили в госпиталь, разбито крыло госпиталя, пострадал приемный покой. Много больных было убито прямо на своих койках. Были убиты и военные врачи. В госпиталь началось прибытие медицинских работников по мобилизации. Шло формирование групп и отрядов и отправка их по назначению. Тут прошла и эпопея прихода в Кронштадт кораблей трагического Таллиннского перехода, встреча с массовым количеством тяжело раненых участников перехода, их размещение в зданиях школ, оказание им медицинской помощи.

Сужалось кольцо блокады вокруг Ленинграда, обстреливали из орудий и бомбили Кронштадт. Наши роты беспрерывно вели боевую подготовку, учились стрелять из минометов, пулеметов, бросать гранаты. Ежедневно на стрельбище и на «Бычьем поле». Прошел месяц. В день 7 ноября 1941 года матросы ЭМШ и десанта собрались в клуб на празднование традиционной годовщины Октября. С концертом приехал эстрадный ансамбль КБФ под руководством Якова Скомаровского. После первых номеров концерта со сцены для личного состава десанта объявили «боевую тревогу». Быстро построились с оружием. По команде 6-я рота двинулась в гавань и погрузилась на борт стоящего здесь буксира. Курс – на Ленинград уже через установившийся, но еще не толстый лед. В ночь с 7 на 8-е прибыли в Ленинград. Направились в здание полуэкипажа. Город бомбили и обстреливали дальнобойные орудия, вокруг полыхало красное зарево. Офицерам сообщили, что рота прибыла в личное распоряжение Жданова для выполнения особого задания. Утром прибыл начальник ВМУЗов генерал-майор Татаринов для смотра. После смотра последовал приказ: «Оружие сдать, личный состав переодеть в армейскую форму. Следовать на ВО в КУОПП им. Кирова», где шло формирование 2-ого батальона 4-й морской бригады, воевавшей в районе Невской Дубровки. Там я встретился с медицинскими работниками: военфельдшером Романовым, военфельдшером Шкваревым, зауряд-врачом Алаем, который был назначен командиром медвзвода бригады. Этим составом на трамвае нас вывезли на окраину Ленинграда, откуда пешком двинулись через Колтуши к деревне Новая Пустошь.
Оружие должны были получить на месте, но его, увы, не было. Несколько десятков винтовок с отверстиями в казенной части и клеймом «УЧ». Офицеры оставили себе и не сдали личное оружие – пистолеты ТТ. В деревне Хабое начальник медицинской службы бригады военврач второго ранга Беккер провел совещание с медсоставом, и вот мы двинулись к берегу Невы. Проходили мимо артиллерийских позиций, где были орудийные установки, но мало у них было снарядов.

Была середина декабря. Стояли крепкие морозы, но валенок не было. Сильно ощущался голод. Харч был блокадный. По пути нашего движения многие теряли сознание от голода, на ногах появились голодные отеки. Появилось новое, доселе неизвестное слово «алиментарная дистрофия». Вышли на берег Невы в лесу. Кругом была слышна редкая стрельба: стреляли вражеские снайперы, укрывшиеся в густом лесу. Приказ гласил: форсировать Неву через прочный лед, захватить высокий берег Невы, сильно укрепленный противником, устланный огневыми точками, которые были пристреляны по нашему берегу. В разведку идет взвод автоматчиков из роты моряков. Это бывшая 6-я рота десантников, командир взвода – мой друг – ленинградец, инженер Кемпинский, отважный и смелый офицер, преданный Родине и люто ненавидевший врага. Во взводе разведчиков – мои добрые друзья-матросы, с которыми мы уже сдружились еще при формировании десанта. 7-я рота десантного отряда была переформирована в огнеметчиков, они продолжали осваивать свое оружие в Кронштадте. С ними остался и мой друг Юрий Дмитриевич Глухов, с которым мы расстались 7 ноября, чтобы встретиться уже в стенах ВММА в городе Кирове, где он уже учился на 2-м курсе.

Взвод разведчиков из разведки не вернулся: все они погибли на невском льду.

На рассвете началось наступление батальона через ледяной покров Невы против высокого и укрепленного берега, занятого противником. Бой был жестоким и неравным. Многие наши бойцы сложили головы, было много раненых. Мы развернули в землянке батальонный медицинский пункт. К нам из Ленинграда прибыли пять девушек-медсестер, были приданы санитары. С ними мы оказывали первую медицинскую помощь и доврачебную помощь, но в основном, на себе вытаскивали раненых с поля боя, со льда замерзшей Невы с полыньями, разбитым льдом. В двух-трех километрах от нас в тылу находился ПМП, пункт медицинской помощи бригады, развернутый в нескольких палатках. Очень нам мешало отсутствие всякого освещения в землянках, где и днем-то темно. Не было свеч, фонарей. Жгли телефонный провод и оболочки от индивидуальных пакетов; но всем раненым была оказана медицинская помощь, наложены шины, повязки. Делалось только самое необходимое. Эвакуировали раненых на ПМП на попутном транспорте, один на другом. Правда, расстояние было не очень большим. С потоком раненых управились. Потери в батальоне были очень большие. После боя остались финансисты, продовольственники (коки) да медики. Начфин привез зарплату, но получать ее было некому. Медслужба по приказу военврача второго ранга Беккера занялась захоронением убитых в братские могилы. Так закончился бой для 2-ого батальона.

В те времена о наградах не говорили и их не вручали. Последовал приказ отвести батальон в тыл для отдыха и пополнения. Мы снова вернулись в деревни Озерки и Хабое. Тут военный трибунал приводил в исполнение свои приговоры перед строем. Зрелище не из приятных, тягостное. Разъясняли приказ Сталина «Ни шагу назад». Прошло несколько дней, пополнили батальон. Приказ передислоцироваться на берег Ладожского озера в район Маяка во Всеволожском районе, занять оборону, строить блиндажи, укрепляться. Морозы в конце января достигли своего максимума, нормы питания – минимума. Блокада – «в самом расцвете»: хлеба – 300 грамм или сухарей – 150, один раз в день – похлебка, три кусочка сахара, но зато папиросы «Норд» - по пачке в день.

Начала работать устойчиво «Дорога Жизни». Появилась надежда на облегчение голода, страна не забывает о Ленинграде и ленинградцах. Город живет и борется в нечеловеческих условиях, но не сдается. Живет вера в победу, иначе никто не смеет даже мыслить.

С отморожением на ногах и дистрофией я попал в полевой госпиталь на берегу Ладожского озера. Самостоятельно передвигаться не мог. В госпитале медики, как своему коллеге, стали вводить внутривенно глюкозу. По «Дороге Жизни» ночью меня вместе с другими эвакуируют в Кабону, оттуда – в только отбитый Тихвин, затем – в тыл в город Буй (и). После лечения отправляют в батальон выздоравливающих в Вологду, оттуда, как моряка, - в распоряжение генерал-майора Лебедева в отдельный автомобильный батальон, занимавшийся перевозками снабжения в Ленинград. Затем было назначение на вновь строящийся тральщик «Степан Гредюшко» во 2-ой ОВСК. В 1944 году - поступление в Военно-морскую медицинскую Академию, находившуюся тогда в городе Кирове…