Ленинградская блокада в моей жизни – в жизни моей семьи…

Мне повезло родиться и жить в прекраснейшем городе мира – в Ленинграде –
Санкт-Петербурге. И моей семье тоже. Но доступно это счастье для нас благодаря подвигу всех тех Ленинградцев, которые отстояли наш город – как на фронте, так и внутри блокированного города..

Вся моя семья была в числе тех немногих, кто прошел это испытание и победил. Свою жизнь на алтарь победы положили примерно 40% моих родных в широком понятии «семья», а вот ближайший круг выстоял и выжил без потерь.

Мой отец, Николай Антонович Павлов, не был в блокаде. Отец был досрочно выпущен из Ленинградского артиллерийского училища 22 июля 1941 – ровно через месяц после начала войны. Их готовили для артиллерии «главного калибра», а начал воевать он на Ленинградском фронте как командир противотанковой батареи. Потом он рассказывал, что погибнуть мог еще на пути из штаба дивизии в свою первую батарею – попал под прорыв немецкой танковой колонны. Но прошел всю войну без единого серьезного ранения. Даже в сражении на Курской дуге – ни единой царапины. Войну закончил в Берлине и потом до 65 лет служил кадровую.

Моя мама, Надежда Николаевна Павлова (в девичестве – Самсонова),  в 41-ом окончила школу и как обладательница аттестата с похвальным листом поступила без конкурса на филологический факультет Ленинградского университета. Но студенты этого университета были эвакуированы из Ленинграда еще летом, а мама от эвакуации отказалась и уехала на работы по подготовке Лужского оборонительного рубежа. Их бомбили, но повезло вернуться в город до окружения. Семья решила – уезжать не будем, выстоим. И выстояли. Все работали – все-таки рабочая карточка. Мама была совсем молодая и смогла устроиться на работу только с января 1942, ведь профессии как таковой не было, а на оборонный завод или верфь устроиться тогда было возможно только профессионалу.

А мои дедушка и бабушка, Самсоновы Николай Самсонович и Ефросинья Ивановна, работали там, где и до войны.

Дед был серьезно ранен в первую мировую и по состоянию здоровья призыву не подлежал. Работал на Невском мыловаренном заводе (сейчас это «Невская косметика»). В блокаде завод лил шашки из тола (название взрывчатого вещества), и все формы для этих «брикетов» делал мой дед. Может, делали еще что-то, но тоже из взрывчатки. «Повезло» - так дедушка шутил не раз. И пояснял, что перед самой войной для ремонта квартиры он купил канистру (16 литров) олифы. Натуральной….

Бабушка работала технологом на фабрике имени Веры Слуцкой. Они не только делали ткани, но и шили военную форму. А инженерам и техникам, как постоянным работникам, доверяли дежурить на кухне столовой. Это позволяло иногда получать очистки или луковую шелуху. Зимой 1941/1942, по ее словам, это очень помогло всей семье.

Жили на Васильевском, в самом конце Большого проспекта. Тогда Морского пассажирского вокзала еще не было – эта территория искусственно намыта уже при моей жизни. В этом месте Финский залив начинался в 15 метрах за нынешней Наличной улицей. Рядом со Шкиперским протоком, на мелком месте, начиная с осени 1941 стоял крупный артиллерийский корабль. Мои родные почему-то ошибочно считали, что это был линкор «Марат». На самом деле это был другой корабль, но с похожей судьбой. Его разбомбили в самом начале войны, и для спасения его отбуксировали на мелкое место и поставили на грунт как стационарную артиллерийскую батарею. И крупповские пушки корабля громили фашистов. Но и ответный огонь, да и постоянные бомбежки делали это район очень опасным для его жителей. Осенью 1941 в этом районе Васильевского острова появились достаточно многочисленные корректировщики, показывающие сигнальными ракетами расположение этого корабля. А начиная с января 1942, немецкие бомбардировщики засыпали район «зажигалками» в надежде устроить пожары и при свете пожара разбомбить непокорный корабль. Днем на бомбежку фашисты не летали – видимо наша противовоздушная артиллерия на берегу к этому моменту уже была организованной, очень сильной и эффективной. Но последнюю фашистскую бомбу этой микродуэли весом в 500 кг взрывчатки в сентябре 1966 или 1967 (точнее не помню) подрывали минеры на углу Средне-Гаванского проспекта и ул. Опочинина уже на моей памяти.

Удивительно, но мои родные никогда не рассказывали ужасные истории про блокаду. В семье было некое табу на рассказы об ужасах того периода. Часть ужасов войны и блокады я слышал от других коллег или знакомых, а от родных – почти никогда. Даже когда мне рассказывали о том, как хоронили моего дядю, который был очень крупным мужчиной и умер в начале 1942 от переохлаждения и голода. В устах моих родных это была история о том, что они должны были сделать, но не смогли. И только повзрослев, я понял эту историю не так, как мне рассказывали, а то, о чем мне рассказывали: январь 1942, лютые морозы, две обессиленные женщины из числа членов моей семьи, без каких-либо сил, а только на чувстве долга, смогли через сугробы довезти еще очень большое тело на санках последние 3 километра до Смоленского кладбища, как сил не хватило, чтобы выкопать могилу в мерзлой земле на Смоленском, как оставили тело у часовни, как еле смогли вернуться. А через день они пошли туда снова, чтобы закончить дело, уже с ломом и лопатой, а у часовни тела уже не было, а на месте нынешних братских могил был высоченный и огромный по размеру штабель из замерзших тел в позах, как их подобрали на улице, и тело дяди они найти не смогли, и сами не похоронили, и не знают где…

Поэтому я рискну пересказать несколько рассказов, которые я слышал от своих родных. И все они как повествование о частном событии, причем часто – о хорошем, добром, или с некоторым философским смыслом. Мне кажется, что эти рассказы могут передать атмосферу восприятия жизни теми, кто блокаду пережил.

В августе в городе было еще по довоенному. Можно было купить сладости, даже пирожные. А в сентябре замкнули блокадное кольцо. Бадаевские склады погибли, и сразу стало голодно. У моих рядом с тем местом, где сейчас стоит гостиница «Прибалтийская» (Park Inn), были сарай и лодка среди береговых болот. Блокада только началась, но карточки уже появились, и мои родные решили наловить рыбы. Дедушка с мамой решили поставить сеть. Но так как дедушка еще работал по 8-10 часов, сеть решили поставить вечером. Только спустили лодку в Финский залив, и только вставили весла в уключины – на берегу кто-то передернул затвор и сказал резко на незнакомом языке какую то фразу. Никто тогда еще не думал про противодиверсионную защиту – но на берегу уже выставили дозоры – немцы были на другом берегу залива, в Петродворце. У нас в таких дозорах поставили новобранцев, только что призванных из среднеазиатских республик. Русского языка они еще не знали. Повезло – не застрелили, хотя могли. Связали и оставили в сарае до прихода «начальника». К утру пришел командир, поспрашивал и сказал, что на диверсантов не похоже. Отпустили, и даже лодку удалось вытащить в сарай. Но в 45-ом году пришлось делать новую лодку. А рыбы в том 1941 году больше не ели…

Мама, начиная с января 1942, была командиром звена наблюдения и борьбы с немецкими зажигалками. В основном звено состояло из девчонок 15-19 лет, которые жили в домах, где и действовало звено. На чердаках все было оборудовано – стояли бочки. Зимой в них насыпали снег. Инструмент – специальные клещи. Командир не столько тушит – сколько наблюдает и считает – сколько упало, сколько нашли. Сводки и отчеты – сколько самолетов прилетело, сколько заходов сделали, где сбросили, не было ли сюрпризов на парашютах. Несколько раз видели, как с крыш их домов запускали сигнальную ракету в направлении объектов для бомбежки. Чаще всего – в сторону стоявшего поблизости артиллерийского корабля. Видимо у немцев были пособники, или диверсанты. Разработали тактику поимки – повесили замки на двери так, чтобы попасть на чердак можно было в 1 или в 2-х местах. Как то пришел офицер НКВД – как раз были сигнальные ракеты. «Веди, показывай на чердаке куда идти…» Пришли: «Вот здесь. Я здесь постою». «Нет» сказал этот офицер. «Иди вперед, а я за тобой». И пояснил. «Ты идешь впереди. Диверсант видит лампу в твоей руке и если будет стрелять, то в тебя, а я его в это время…. – меня-то он не видит…». Во второй раз пояснять уже не пришлось. Но повезло – диверсанта не нашли, а потом диверсанты видимо не пережили тяжестей жизни в блокадном городе…

Весной 42 практически все, кто работал, жили на казарменном положении. Транспорт не ходил. Город еще не очистили. Кормили в заводских и фабричных столовых. Домой (а идти надо было пешком) ходили раз в 2-3 недели, чтобы узнать о судьбе близких. Чаще всего обменивались записками, которые оставляли дома.

Весна была ранняя. Местами Нева вскрылась рано. И мой дедушка сумел принести на свой завод небольшую рыболовную сеть. Выход в Неву был возможен, но процедура получения такого разрешения была непростой – надо было получить согласие военных, которые отвечали за охрану береговой черты Невы в пределах города. Помог директор завода, который санкционировал попытку рыболовного эксперимента. На заводе была одна старая лодка. Ее удалось подправить и просмолить. Потом дедушка вспоминал, что такого хода корюшки он не видел никогда ранее, и никогда – потом. Менее чем за час лодка была полна выловленной рыбой. Когда удалось подойти к пирсу и позвать дежурного, чтобы помог причалить, тот, увидев это богатство, упал в обморок. Все закончилось хорошо. Пришел и директор, который тоже жил на казарменном положении здесь же, на заводе. Всю рыбу отправили в столовую. Похвалил, но приказал своему заместителю в каждом цехе выделить тех, кто что-то понимает в рыбалке, и может управлять лодкой. По его идее лодка не должна была простаивать ни минуты. Дедушке пришлось организовать «курс молодого рыболова». И только через двое суток, когда рыболовная карусель уже работала без сбоев, моему дедушке была дана внеочередная увольнительная в город, и к ней – солдатский вещмешок с корюшкой. Своя ноша, как известно, не тянет. Донес, и дома была мама, и они смогли добраться до бабушки (до ее фабрики был всего один километр), и ее отпустили на побывку, и была сэкономленная олифа, на которой можно было пожарить эту рыбку, и на топку печки выдавали бревна из разрушенных обстрелами и бомбежками домов, а на растопку – выдавали книги (у нас – это были буржуазные философы 19 века из библиотеки Академии наук). Это ли не маленькое семейное счастье, которое много вкуснее современных модных авторских ресторанов….

Моей маме недавно исполнилось 95 лет. В 1943 она поступила в тогдашний ЛИИЖТ, который первым возобновил прием в еще блокадном городе. Мама стала не гуманитарием, как хотела в 1941, а инженером. А потом более 65-ти лет преподавала в этом институте – университете. Сейчас она не такая быстрая, как тогда, но у нее прекрасная светлая голова. И она все прекрасно помнит. И у нее очень оптимистический взгляд на жизнь. Как и тогда. Ведь она прошла всю блокаду любимого Ленинграда, и победила…