Блокадные страницы истории моей семьи

Когда я был школьником и, позже, студентом, в нашей семье были две закрытые для обсуждения темы времён войны, касаться которых «в суе» было не принято. Одна тема была связана с моим отцом - это наступление немецких войск летом и осенью 1941 года на Москву и последующая тяжелейшая оборона Москвы, в которой участвовал мой отец – рядовой дивизии народного ополчения с 6 июля 41-го.

Другая тема касалась моей мамы и бабушки – это первая блокадная зима в Ленинграде, которую они пережили, но не пережил мой дед. Они не были строго запретными, просто взрослые старались их не затрагивать, по крайней мере, при нас, детях. А если мы, насмотревшись фильмов про войну и блокаду или услышав дворовые разговоры и споры на эти темы, задавали свои наивные детские вопросы «про убитых фашистов и подбитые танки», родители замолкали: отец молча хмурился и уходил в другую комнату, а мама при слове «блокада» с трудом сдерживала слезы. Иногда «за назойливость» нам с двоюродным братом, с которым мы были неразлучны все школьные каникулы, доставались подзатыльники от старшей сестры, правда, чаще мне по близости родства. Как выяснилось, она однажды попросила бабушку показать дом и квартиру, где они жили в блокаду, после чего бабушка долго рыдала и так разволновалась, что вышла из строя на несколько дней! Так в нашем сознании сформировалось своеобразное табу, которое сохранялось и позже, в нашей взрослой жизни: мы старались не затрагивать темы, от которых у родителей поднималось давление и была гарантирована бессонная ночь.

Сегодня, став старшими в своих семьях, мы сожалеем, что не расспросили своих родителей подробнее о тех трагических и великих событиях, которые им довелось пережить. У Фёдора Тютчева есть строки: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые, его призвали всеблагие как собеседника на пир». К сожалению, утраченную возможность собеседовать, увы, не вернешь. Поэтому мой рассказ о «блокадном» периоде жизни семьи моей мамы далеко не полный, не всегда содержит точные сведения об именах участников, месте и времени происходящих событий.

Школьная подруга

Моя мама прожила долгую жизнь длиной без малого в 92 года. И все эти годы с ней рядом была ее школьная подруга и одноклассница, с которой они вместе переживали блокаду. Елена Николаевна Лукьянова, в девичестве Витвицкая, для всех поколений нашей разросшейся семьи стала в ней просто Лялей. Многие десятилетия ежедневное общение по телефону и нередкие встречи были их радостью, взаимной поддержкой и совместным счастьем! Нам мама не раз говорила, что семья Витвицких спасла их от смерти в блокаду. Когда маме исполнилось 90 лет, я вступил в сговор с дочерями маминой подруги, и мы вместе уговорили наших мам написать воспоминания. Это была целая эпопея с чтением отдельных разделов по телефону, спорами и уточнениями деталей событий, в которых они участвовали! Понятно, что в своих воспоминаниях школьные подруги не смогли обойти время пережитой Ленинградской блокады. Так в наших семьях совсем недавно, в 2011-12 годах появились оригинальные и для нас уникальные воспоминания о блокадных днях и ночах. Для истории моей семьи они бесценны, поскольку восполняют многие пробелы в наших знаниях о тех самых «роковых минутах» жизни родителей, бабушек и дедушек.

Семья

Семья моей мамы в конце июня 1941 года постоянно жила в Ленинграде: мой дед Смирнов Константин Андреевич работал на Кировском, до этого Путиловском заводе модельщиком в литейном цехе, бабушка Елизавета Павловна была домохозяйкой, а их две дочери – младшая Люба, моя будущая тетя, и старшая Екатерина, моя будущая мама, были школьницами. Жили они, как и многие ленинградцы того времени, в коммунальной квартире в доме на углу Вознесенского проспекта, тогда проспекта Майорова, и Казанской улицы, тогда улицы Плеханова, занимали небольшую комнату 15 м2 и были вполне счастливой семьей. Мама готовилась перейти в 10-й класс, а ее младшая 12-летняя сестра собиралась на каникулы в костромскую деревню к бабушке, соответственно, моей прабабушке Матрене Михайловне Смирновой. Младшей сестре повезло, их школу успели эвакуировать в Ярославль, чуть позже она оказалась в тихой бабушкиной деревне Ивановское и оставалась там вплоть до окончания сельской школы в соседнем селе Горелец в 1945 году. Кстати, мама, будучи в эвакуации, в 1944-45 учебном году преподавала в этой школе географию, что и определило ее будущую профессию – учителя географии. А папа, восстанавливаясь после тяжелого ранения на родине у своих родителей, в этой же школе временно работал военруком, преподавая военное дело. Там они с мамой и познакомились. Потом отец снова ушел на фронт, но Купидон уже поработал и после войны они снова встретились, уже в Ленинграде и навсегда.

Мама

Летом 1941 года мама успешно перешла в 10-й класс, но вместо занятий уже в августе и сентябре ездила с бабушкой рыть противотанковые рвы под Лугу и Кингисепп, поскольку немцы быстро наступали. Занятия в их школе №265 Октябрьского района начались лишь в октябре и только для десятых классов.

Поскольку артобстрелы и бомбежки стали регулярными, уроки проводились в специально оборудованном под школой бомбоубежище, часто в полной темноте, когда город бомбили или обстреливали. Потом электричество отключилось навсегда, и уроки велись при свете где-то раздобытых железнодорожных фонарей. А потом кончился и керосин… Сегодня невозможно себе представить такой урок в полной темноте, когда учитель сначала рассказывает урок, а потом проверяет домашнее задание, по памяти вызывая учеников. Ни учитель, ни ученики не могли заглянуть в учебник... Конечно, занятия эти трудно назвать полноценными, но их проводили великие Учителя и, несомненно, настоящие Патриоты! «Делай, что должно…». Шла война, город бомбили и обстреливали, было множество причин для прогулов занятий, однако учителя строго требовали присутствия учеников на уроках. Видимо, это спасало учеников от случайных бомб и снарядов на улицах города, от страха и уныния в одиночестве. Мамина одноклассница вспоминала, что поздней осенью в бомбоубежище было очень холодно и иногда завуч, которая вела у них математику, переносила урок в свой кабинет, где была буржуйка и где ученики немного отогревались. А однажды в кабинет попал снаряд… Сначала было страшно, но потом все решили, что повезло, поскольку помещение в этот момент было пустым и никто не погиб.

В связи с особым режимом учебы привычные четверти заменили на трети, как теперь говорят, на триместры. Уже к концу первой трети появились утраты среди учителей, занятия становились все более нерегулярными. Жестокий и беспощадный голод делал свое гнусное дело. Учителей и учеников стали привлекать к дежурствам на крышах, гасить зажигательные бомбы. Мама вспоминала, как они расстраивались и злились от бессилья, когда видели по ночам сигнальные ракеты предателей – наводчиков для немецких орудий и самолетов. Потом наводчиков стало меньше, видимо, их переловили. Одного из них, который действовал по близости, поймали и расстреляли на глазах ошеломленных школьниц.

Дед

К слову сказать, оба мои деда были участниками Первой мировой войны, оба были инвалидами этой войны и не подлежали призыву. «Старший» дед Кутузов Павел Иванович, хоть и был Георгиевским кавалером, не попадал в призыв еще и по возрасту, поскольку был 1880 года рождения. За него воевали четыре его сына. Старший Николай погиб в 41-м под Москвой, двое, Владимир и Михаил, мой отец, с ранениями прошли всю войну до Победы, а младшего Александра призвали только в 44-м, но он успел заслужить орден Славы, советский аналог Георгиевского креста.

«Младший» дед Смирнов Константин Андреевич был 1896 года рождения. Когда немцы разбомбили и сожгли Бадаевские склады с запасами продовольствия и началась блокада, дед предпринял попытку записаться в Народное Ополчение, но «белый» билет и работа на Кировском заводе сделали это невозможным. Бабушка рассказывала, что записываться они ходили вдвоем с другом и земляком, которого, несмотря на почтенный возраст почти в 50 лет, взяли в Ополчение. Прощаясь, они просидели на кухне всю ночь, рассуждая, кому больше повезло и у кого больше шансов остаться в живых. Не повезло им обоим. Друг моего деда пропал без вести, его часть воевала в районе Синявино. Дед не пережил голод Ленинградской блокады.

Бабушка

По воспоминаниям моей бабушки, настоящий голод начался в декабре 41-го. Дед плотничал и поэтому дома были запасы столярного клея. В декабре его уже употребляли в пищу, размачивая и намазывая на хлеб. А 8 декабря случилась беда: в дом попала бомба, разрушения пришлись как раз на подъезд, где на втором этаже была квартира. Дед был на работе, бабушка что-то готовила на кухне, а мама была в комнате. Бабушку ранило рухнувшей балкой, сильно разбило голову, она получила тяжелое сотрясение мозга. А мама увидела, как рухнула стена их комнаты, в провал стала падать мебель, упал спящий после ночной смены сосед по квартире, - и потеряла дар речи. Все материальное, что связывало их с довоенным прошлым, ушло навсегда. Когда дед вернулся с работы, он не смог сдержать слез. В декабре 41-го голод еще не убил человеческие эмоции. А бабушка потом вспоминала, что позже зимой они сильно горевали о пропавшем столярном клее.

А тогда, в декабре она с ранением головы оказалась в Максимилиановской больнице и пролежала там три недели. Впоследствии она была абсолютно уверена, что это ранение спасло ее от голода и смерти, так как три недели её кормили хоть и скудной, но настоящей едой. А мама целый месяц ходила пешком на Крестовский остров лечиться от страшного заикания к профессору медицины по фамилии Нарбут, которого ей порекомендовали там же, в Максимилиановской больнице. Он лечил заикание по своей методике с применением гипноза, но никакого вознаграждения принципиально не брал! Такие были тогда доктора, такие были ленинградцы. Это лечение помогло, но еще мама сделала вывод, что хождение пешком помогает лучше переносить голод.

Мама

После разрушения дома жилья у семьи деда не было больше месяца: бабушка была в больнице, дед ночевал прямо в литейном цехе на Кировском заводе, а мама перебралась к школьной подруге Ляле. Родная тетя маминой подруги Мария Викентьевна Витвицкая и ее муж, кинорежиссер Анциполовский Лазарь Яковлевич, работали на киностудии «Ленфильм». В январе 42 года у них была задача проведывать актеров и работников киностудии, которые уже не могли покинуть свой дом или пешком добраться до работы. Они и предложили маме с подругой поработать курьерами, чтобы по очереди обходить работников киностудии с некими специально придуманными «записками». Девушки согласились, ведь среди адресатов были известные актеры, а, кроме того, это обеспечивало продовольственные карточки служащих, а не простых иждивенцев. Мама всегда считала, что это хождение по городу помогло пережить страшный голод зимы 42-го года.

Уход деда

В январе или феврале цех деда перестал работать, сам дед сильно ослаб и не мог ходить. В ночь с 21 на 22 марта 1942 года его не стало. Ему было 45 лет. Он никогда не видел нас, его внуков, а мы его – только на фотографиях. Бабушка к этому времени тоже сильно сдала, на улицу не выходила. Сил хватило только на то, чтобы обшить покойника в одеяло. Так в ту страшную зиму делали все, кому выпала тяжелая доля хоронить близких. Отвозили деда в пункт сбора на Гражданской улице мама со своей верной подругой. Потом они вдвоем дошли до Никольского собора и совершили некое коллективное отпевание с такими же как они горемыками. Свечек не было, священнослужители сами еле стояли на ногах. Через день маме сказали, что покойников похоронили в братские могилы на Смоленском кладбище. Однако после войны на запрос мамы пришел иной официальный ответ: в этот период из Октябрьского района хоронили только на Пискаревском кладбище. Тем не менее, пока бабушка была жива, она ездила на братские могилы Смоленского кладбища и подолгу там сидела.

Эвакуация

24 марта случилось невозможное: киностудии «Ленфильм» пришла разнарядка на эвакуацию работников и их семей. Мама со школьной подругой попали в спасительные списки и им велено было прибыть на пункт сбора. Главная проблема заключалась в доставки бабушки, у которой появились всем блокадникам известные нехорошие признаки близкого конца. Как мама с этим справилась, я не знаю, но в ночь с 24 на 25 марта они погрузились в поезд, который довез их до станции Борисова Грива. Дальше была страшная переправа на фургоне-полуторке по залитому водой льду Ладоги. Машины по колеса в воде объезжали пробоины во льду, торопясь уйти из зоны обстрела. Потом был поезд с товарными вагонами, который подолгу стоял на станциях и полустанках, а чаще в чистом поле. Спасало то, что в вагоне была установлена буржуйка. Что бы печка топилась и грела, уголь на станциях приходилось воровать, причем школьницы не испытывали никаких угрызений совести. Такова была правда той жизни. Семья маминой подруги поехала за Урал и в конце концов через 27 суток пути оказалась в Новосибирске. А мама с бабушкой вышли на станции со странным названием Никола-Полома, от которой до малой родины деда – деревни Ивановское, было около 50 км. Там было все: и радость воссоединения с родственниками, и горечь потерь близких.

Давно известно, что голод разрушает не только тело, но и психику человека, его личность. Это так, но, когда это касается близкого человека, верить в это не хочется. Тем не менее, мою бабушку нельзя было оставлять одну: она постоянно искала еду и при малейшей возможности ела все, что попадало под руки, в том числе, чужое. Хорошо, что перед эвакуацией маму и других покидающих блокадный Ленинград проинструктировали, что после длительного голода обилие пищи может привести к тяжелым последствиям, вплоть до летального исхода. Поэтому по приезде в деревню они прятали от бабушки и запирали всё съедобное в отдельную комнату, но однажды услышали, как она ночью пытается сломать дверь. Тогда стали запирать на ночь ее. Это продолжалось целый месяц, а потом, слава Богу, бабушка восстановилась, начала работать и их жизнь постепенно перешла в нормальное русло, если во время войны жизнь вообще можно считать нормальной. Вернулась бабушка домой, в Ленинград в 1944 году, практически сразу после снятия блокады. А мама осталась, чтобы доучить младшую сестру в школе. Они вернулись в Ленинград летом 45-го. Мама, как и мечтала, поступила в Герценовский педагогический институт, а её младшая сестра - в техникум.

Вместо послесловия

1957 год, город Чистополь на прекрасной полноводной Каме, куда отца перевели работать. Мне 4 года, в детском саду нет мест и со мной «сидит» бабушка, приехавшая из Ленинграда. Она пытается заставить меня доесть кашу, я капризничаю. И вдруг бабушка отвернулась к окну и заплакала. Увидев мой испуг, она вытерла слезы и очень серьёзно сказала: «Если бы у твоего деда Кости в блокаду была бы тарелка этой каши, он был бы сейчас жив». Кашу я сразу доел. С тех пор с бабушкой у нас возник уговор: если мы с братом дружно доедаем всё в тарелках, мы радуем умершего от голода деда, который смотрит на нас с неба. Бабушку мы очень любили, поэтому верили её словам.

Позже в школе, а потом и в институте надо мной часто подтрунивали друзья-однокашники, когда я «до чиста» и быстро съедал всё, что положено в тарелку. Ничего не могу поделать с собой до сих пор, хоть и испытываю определенные неудобства на официальных приемах. Нашей бабушки давно нет в живых, более того, мы сами стали бабушками и дедушками, но нас, её внуков, можно всегда отличить по чистым тарелкам и обязательно доеденному хлебу. Хлебу, которого так не хватало в блокадном Ленинграде.