Блокадная книга

Блокадная книга

В музее нашего университета хранится уникальный документ – домовая книга «профессорского дома», которая была начата 1 сентября 1939 года – в день начала Второй мировой войны и закончена уже после нашей Победы. Это книга жизни и смерти, труда и подвига, радости и страданий сотен самых разных людей в годы, когда решалась судьба страны.

01.05.2020 67

Название «профессорский дом» говорит само за себя – он строился для преподавателей и сотрудников вуза как служебное жильё по улице Профессора Попова, дом 5 (теперь это корпус D). Летом 1941 года там (и ещё в подвале 2-го корпуса) проживало более 300 человек.

В памятный день 22 июня 1941 года жильцами кв. №35 стали супруги САФИР – Анатолий Павлович и Вера Ивановна, прибывшие в наш город из Петропавловска-Камчатского. Забегая вперед, отмечу: этих переселенцев не стало уже через 8 месяцев – в марте 1942 года.

В первые месяцы войны записи делались не о новых жильцах, а призванных в Рабоче-крестьянскую Красную армию. А первая запись об эвакуации жильцов сделана 5 сентября – за 3 дня до начала блокады. Как вспоминают многие ветераны, в кольце город оказался неожиданно быстро, так что осознание этого прискорбного факта пришло к ленинградцам с опозданием.

Хотя вражеские снаряды и бомбы до поры миловали институтский городок, с каждым днём надвигалась более грозная беда – голод. Продуктовые нормы постоянно снижались. И с 20 ноября хлебный паёк достиг своего минимума – служащим, иждивенцам и детям отныне выдавали всего 125 граммов хлеба! Причем блокадного хлеба, в котором несъедобных суррогатов было больше половины.

Существует много свидетельств о страданиях ленинградцев в то ужасное время. Вот, например, выдержка из хранящегося в Мемориальном музее А.С. Попова дневника 13-летней Инны, дочери в то время доцента Владимира Тихоновича Касьянова, семья которого жила в кв. №18: «8 ноября. Был суп с вермишелью и 1 картофелиной. На второе поджарили 2 картошки и с аппетитом съели. 9 ноября. Суп, как и 8-го, но не было второго. 10 ноября. Суп, как и 8-го, но на завтра его уже не будет. Картофель кончился. Осталась вермишель. В суп мы кладем по 3 столовые ложки». Но и вермишель здесь тоже скоро кончится. А у многих к этому времени уже давно не было ни вермишели, ни картошки, вообще ничего, пригодного в пищу…

«Неожиданно быстро наступившая холодная зима потребовала и нового источника обогрева – буржуйки, на которую едва хватало нашего запаса дров. Из кожухов приборов, которые я сумела найти на нашей институтской свалке, Логинов (институтский слесарь. – Прим. автора) сделал нам прекрасную печку», – вспоминала Е.Г. Кьяндская-Попова.

Немудрено, что уже к началу декабря в блокированном городе смерть от голода стала обыденностью. Первая скорбная запись «умер» была сделана 4 декабря 1941 года: не стало 66-летнего институтского вахтера А.И. Муравьёва из кв. №55. Увы, это стало лишь началом страшного блокадного марафона. 

Но, несмотря ни на что, институт продолжал работать. Читались лекции, сдавались зачёты, велись научные исследования… Вот только людей в аудиториях и кабинетах становилось всё меньше и меньше.

Сохранить жизнь помогали довоенные запасы, имевшиеся у некоторых блокадников, использование в пищу разных суррогатов (столярного и обойного клеев, жмыхов, дуранды, кожаных изделий и т.д.). Изголодавшиеся лэтишники несли на толкучие рынки всё, что можно было продать, вернее, обменять на съестное, поскольку деньги сильно обесценились.

Как отмечал в своих воспоминаниях Б.М. Кудашев, «…в комитете комсомола печку топили не часто, так как под длинным лабораторным столом складывали трупы умерших в общежитии студентов, пытаясь получить за них хлебные карточки в последующий после их смерти период».

А до ближайшего морга было совсем недалеко – он разместился на первом этаже двухэтажного каменного дома, что ныне стоит правее Преображенского собора. И если в начале голодовки люди старались как-то похоронить свои умерших, то очень скоро на это уже не было сил. Не всегда их хватало даже на то, чтобы доставить тело родственника в этот морг. Кьяндская-Попова рассказывала, что каждый раз, отправляясь за водой к реке и «идя по узкой тропинке между гигантскими сугробами, закрывающими от меня улицу, я то и дело вынуждена была перешагивать через трупы».

Однако вернёмся к блокадный книге «профессорского дома». За её бесстрастными лаконичными записями порой стоят настоящие трагедии. В самом начале войны полотёр А.М. Матвеев из кв. №57 был призван в РККА, его дети 12-летний Валентин и 11-летний Василий остались на попечении матери, которая скончалась в начале апреля. Оставшиеся сиротами мальчишки долго не протянули и тоже погибли.

В бесконечной череде скорбных записей, как луч света в тёмной блокадной ночи, выделяется одна… о рождении ребёнка! В июле 1942 года в семье старшего преподавателя ЛЭТИ П.И. Сайдова родился второй сын – Игорь. Казалось бы, в тех страшных обстоятельствах шансов у младенца не было. Но случилось чудо – он остался в живых.

Старинный дом стал оживать уже после праздничного салюта в честь долгожданной ленинградской Победы – снятия блокады. Весной 1944-го люди начали возвращаться из эвакуации. Одним из первых 10 августа в свою квартиру №24-а вернулся Я.В. Новосельцев. В начале 1945 года ЛЭТИ, находившийся в Ташкенте, в полном составе погрузился в эшелоны: в марте преподаватели, сотрудники и студенты вуза прибыли в Ленинград.

Перевёрнута последняя страница настоящей книги памяти, немого свидетеля навсегда ушедшей героической и трагичной эпохи. По сути, это блокадная книга Ленинградского электротехнического института. Мартиролог жизни выдающихся учёных и простых ленинградцев, оказавшихся в годы испытаний под крышей одного дома.

Время берет своё, и сегодня во многих бывших квартирах разместились кафедры, научные и учебные лаборатории. Место старинных этажерок и кожаных диванов заняли современные приборы, компьютеры, столы для занятий. Это жизнь, и её не остановить. Главное, чтобы память о тех, кто жил и работал в блокаду, об отцах и дедах сохранялась в наших сердцах.


Александр САЖИН